воскресенье, 22 января 2012 г.

СКАЗКА О ЗЕЛЕНОМ ОБЛАЧКЕ


            АНДРЕЙ ПЕЧЕНЕЖСКИЙ


...А когда вездеход выкатил на безмолвную целину пустоши, впереди по ходу машины всплыло над белым обрезом горизонта небольшое зеленое облачко. Выглядело оно неестественно, как на декорации, размалеванной дилетантом: небесное украшение имело слишком сглаженные края и висело, будто внакладку. Но лейтенанту зрелище показалось знакомым, и он подумал: а все-таки с попутчиком веселей...
— Привет,— улыбнулся он, подмигнув небесам. Вот только не припомню, где мы с тобой раньше встречались?
Приговаривая, лейтенант сноровисто продолжал орудовать рычагами. Он очень старался, чтобы неровности избитой суховеями земли пореже отзывались в багажнике вездехода металлическим скрежетом.
Груз особого назначения, взгляните на карту, лейтенант: здесь, на высотах, закрепились парни из группы «Гефест». Если бы мы могли воспользоваться дорогой, вы уложились бы часа за три, но рисковать сейчас мы не можем, вы поведете машину прямиком через Мертвую пустошь. Без сопровождения, без напарника, квадрат шестнадцать — не позднее полуночи,— парни из «Гефеста» предупреждены... Он подумал тогда: кто-то должен проделать все это, раз это так важно, а сопровождение и напарник на Мертвой пустоши действительно ни к чему... Заварушка слишком затянулась, лейтенант, мы вынуждены прибегнуть к крайнему средству, они сами вынудили нас, вы понимаете? — полковник произносил слова, точно излагал заученный, обязательный для подчиненного текст. Желаю успеха, и знайте — это дело совершенной секретности. А лейтенант сказал: квадрат шестнадцать, не позднее полуночи игрушки попадут к гефестам... Он перебросил рычаг и затянулся сигаретой; все было под руками — подсумок с запасными обоймами, автомат, гранаты, глазастая маска противогаза и ангелы спокойной уверенности — ведь они же порхали над его кабиной, когда он выходил на маршрут,— и он им верил, как верил полковнику, как верил себе! Или это были никакие не ангелы, а злые вестники, облаченные в ангельские доспехи? — он перебросил рычаг, затянулся сигаретой и вдруг его осенило, откуда у него это ощущение знакомости с облачком. Он вспомнил, и парни из «Гефеста» не дождались своих голубых баллонов. И уже не дождутся...
Наутро сержанты, бледные от бессонницы, скучно повторялись, докладывая, что вездеход не обнаружен. Его нашли спустя неделю, он сбился с маршрута, угодил в глубокий овраг и там лежал, показывая медному солнцу запыленное днище. Баллоны, видимо, уцелели, и полковник, возглавлявший поисковую группу, не замедлил первым забраться в кабину. Когда он выкарабкался оттуда, солдаты с трудом могли признать в нем своего командира, так в короткую долю времени постарело его лицо. К тому дню боевая обстановка претерпела изменения, план операции «Аквамарин», не успев раскрыться в действии, почил в штабных архивах. И все потому, что легионер, которому была поручена транспортировка «игрушек», вспомнил наконец: с улицы дом казался совсем крошечным...
Миниатюрная верандочка, тесный дворик, дряхлеющие яблони сплетаются ветвями. Он вспомнил, осенью в этом домишке поселилось молодое семейство: мужчина, в ту пору даже не помышлявший об офицерских шевронах, его жена и малышка, которую они называли Маркизой. А уже к зиме, едва они успели обжиться, появилось зеленое облачко.
Небо стояло тогда высокое и чистое, и вот над колючими верхушками соседского сада проявилась изумрудная подсветка; свечение сгустилось, обрело рельефность и отдалилось от кобальтовой небесной глади. В доме было тепло от гогочущего в камине огня, мужчина сидел у окна, женщина стряпала обед. Перед этим она хорошенько отчитала Маркизу — очередная проделка непоседы увенчалась страшным наказанием: Маркизу отправили на кровать, где она должна была. Истекла минута, другая, жена будущего легионера заглянула в спальню: кто-то здесь мечтает о перемирии? — и дочь мгновенно слетела с кровати. Лейтенант улыбнулся, снова подмигнул горизонту; скрежет в багажнике уже почти не заботил его. Верно, подумал лейтенант, все дело в том, что перемирие тогда состоялось, а облачко за окном тогда стало ближе — в гостиной от близости облака все становилось зеленовато-белесым и невесомым.
За столом Маркиза страдальчески поморщилась и прошептала: папочка, папочка, не губи ребенка, дай ребенку шоколадку, он тебе «спасибо» скажет... Увы, моя повелительница,— настоящие маркизы, в особенности когда они еще девочки,— сладкое получают на десерт, чтобы не поссориться с котлетой.
С котлеткой они так и не рассорились, можно стерпеть что угодно, даже суп с лапшой, когда вознаграждение устроилось на орешках посреди стола и ждет не дождется! По уши в липких повознях, Маркиза облизнула палец: Послушай, папочка, а когда я вырасту, я буду есть во-от такие шоколадины! А ты, папочка, тогда будешь маленький-маленький, и тебе достанутся только во-от такусенькие! Но тоже с орешками...— Все верно, Маркиза, иначе и не бывает,— сказал он, чувствуя, что облаку уже некуда уходить от них. Лейтенант потянулся за сигаретой, она проскользнула сквозь пальцы, и он каблуком раздавил ее на педали. Трещины, набегавшие под колеса, исчезли, равнина пустоши была огромным листом бумаги, по которой писали акварелью,— размашисто и с поразительной точностью силуэтов и цветовых отношений: Маркиза смотрела телевизор и вскрикнула,— что-то не заладилось у милых мультяшек — а будущий лейтенант оглянулся на вскрик слишком резко. И потерял из виду ящик телевизора, жену, склонившуюся над гладильной доской, узоры ковра на стене; в спальне была лишь Маркиза, она стояла на какой-то незнакомой возвышенности, как на подушке, стояла на фоне изумрудного окна, у ног ее раскачивалась, клубилась зеленая дымка — окно вне стен и потолков, Маркиза и облако... Он бросился к ней, сгреб ее в охапку и расцеловал неистово, будто прощаясь. А это и было прощание... Невидимые для него мультяшки неслись навстречу новым приключениям, девочка хотела досмотреть, ей мешали, и она вырывалась, с каждым мгновением все стремительней увлекая отца к обрыву, за которым была зеленая пропасть. Он отпустил Маркизу — и ничего не случилось. А облако шепнуло: ты заметил то, что должен был заметить. Отныне ее жизнь всецело зависит от тебя, а твоя — от того, сумеешь ли ты вовремя оказаться рядом и защитить ее, чего бы это тебе ни стоило...
Девочка становилась девушкой; часто теперь она уходила по облаку в поисках каких-то своих открытий, а будущий легионер томился ожиданием, теряя счет минутам, дням, десятилетиям. Из облака приносила она запах ветров, суливших близкое счастье. Она опускалась перед ним на колени, называла его новое имя и спрашивала: ты соскучился? — Да, да, да,— отвечал он, не смея просить непрерывного свидания. А она уходила по первому зову облака, и он, как умел, старался оберечь ее от яростных отголосков мира, оставшегося где-то там, за пределами зеленых полей...
Лейтенант закрыл лицо руками, ладони словно окунулись в теплую влагу. Наверно, это мои руки и мое лицо,— подумал он, размазывая кровь по губам, а потом настал тот день, когда потерялось изначальное: кто из них учитель, а кто — ученик.
Из зеленого тумана постепенно выявились характерные детали быта: небольшая комната, цветочные горшки на подоконниках. В гостиной обитало удивительное существо — камин, а по комнатам расхаживала царственная кошка. Отец любил в минуты отдыха поглаживать ее, перевернув на спину; наблюдая за ними, бывший лейтенант испытывал состояние смутных догадок: из их приглушенного бормотанья вырастала фантастическая картина. Он вдруг уверился в том, что и дом с камином, и отец, и эта женщина — все уже случилось когда-то, и сейчас он живет в повторении.
Он смотрел на мать, на ее руки и знал, что живет повторением, но не верил, что может повториться и она. Этому не бывать,— говорил он зеленому облаку,— взрослых женщин много, но оглянись — где найдешь такую же? Упроси ее не отдавать меня никому... Ему не терпелось, чтобы мать простила наконец ему разбитую чашку, не надо было соваться в запретный буфет, но он не знал, что чашки имеют свойство выскальзывать и разлетаться осколками по полу. Удивительно даже — зачем она понадобилась ему? Но матушка умеет прощать, и это главное. Она заглядывает в спальню и говорит: наверное, здесь кто-то хочет перемирия? — Достойнейшее занятие, господа! — слышится голос отца, и можно спрыгнуть с кровати и побежать к ней по мягкому ковру — как по облаку!.. Они крепко обнялись, и ему в тот вечер больше ничего не надо, только бы снова не огорчить ее. Больше ничего, разве что чего-нибудь сладенького...
Он нашептывает матушке: спаси ребенка, пожалей несчастного, малюсенькую конфеточку, самую крошечную...— После ужина — пожалуй,— смеется она; перемирие состоялось, и она уже не обидится, услышав: самую малюсенькую в мире, не то назову тебя жадиной,— ему известно, что родителей так не называют, что все равно путь к конфетам пролегает через макароны и салат. Зато потом, по уши в липких повознях, он начинает завирать обстоятельно и без ухмылок, точно вундеркинд на экзамене: когда я подрасту и стану большой, мамочка, я куплю себе и съем во-от такое конфетище, а ты, мамочка, тогда будешь маленькой-маленькой, и тебе достанется во-от такусенькая, но я с тобой поделюсь... Иначе и не бывает, сынок,— матушка забирает его со стула и прижимает к себе. Смотри, какие важные гости к нам пожаловали...
И он увидел: множество зеленых облачат — они, как неуклюжие, пугливые цыплята, убегают куда-то по небу...
— Эй, облачко, к нам иди!..— закричал он из последних сил...
Мальчуган, глотая слезы, дергал за все рычаги, какие видел перед собой, и нажимал все кнопки, до которых мог дотянуться. Долгое время машина каталась по кругу, и был момент, когда двигатель едва не заглох. Потом вездеход рванулся к оврагу.

Комментариев нет:

Отправить комментарий